Stalin’s Empire of Memory. Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination by Serhy Yekelchyk (review)

424 Рецензии/Reviews Максим КИРЧАНОВ Serhy Yekelchyk, Stalin’s Empire of Memory. Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination (Toronto, Buffalo and London: University of Toronto Press, 2004). 230 pp. ISBN: 0-8020-8808-2. Несмотря на то, что в предпо- ложении украинского историка Ярослава Грицака о перемещении центра украинской историогра- фии из диаспоры на Украину1 есть определенный смысл, динамика и качество публикаций по украин- ской истории говорят скорее об обратном. Как бы ни старались историки Украины, их исследова- ния во многом уступают тому, что создается в центрах украинских исследований на Западе. Послед- нее подтверждение этому – книга канадского украинского историка Сергея Екельчика “Сталинская империя памяти: Российско-укра- инские отношения в советском историческом воображении”. Он является автором ряда публика- ций на английском2 и русском Мы рассмотрели наиболее интересные, по нашему мнению, аспекты этого нового исследо- вания Хлевнюка и Горлицкого. Именно те, в освещение которых они внесли новую лепту. Как утверждали сами авторы, их ос- новной целью было дать трезвую, научную, основанную на недавно открытых документах оценку по- литики верхних эшелонов власти в последние годы существования политической системы СССР, ру- ководимой Сталиным. Как мы по- лагаем, они блестяще справились с этой сложной задачей. К этому хотелось бы добавить, что книга является хорошим об- разцом плодотворного сотрудни- чества российских и зарубежных исследователей. Свидетельством этого является и то, что в нее вошли составными частями са- мостоятельные исследования британского специалиста по со- временной российской истории Йорама Горлицкого.3 По нашему убеждению, книгу необходимо перевести на русский язык. Она, несомненно, найдет большое ко- личество читателей. 3 Yoram Gorlizki. Ordinary Stalinism: The Council of Ministers and the Soviet Neopatrimonial State // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. No. 2. Pp. 699-736; idem. Stalin’s Cabinet: The Politburo and Decision Making in the Post-War Years // Europe-Asia Studies. 2001.Vol. 53. No. 2. Pp. 291-312. 1 Я. Грицак. Украинская историография: 1991-2001. Десятилетие перемен // Ab Imperio. 2003. № 2. С. 452. 2 S. Yekelchyk. Diktat and Dialogue in Stalinist Culture: Staging Patriotic Historical Opera in Soviet Ukraine, 1936-1954 // Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 3. Pp. 597-624; S. Yekelchyk. How the “Iron Minister” Kaganovich Failed to Discipline 425 Ab Imperio, 1/2006 новую тенденцию развития укра- инских штудий: стремление к син- тезу традиционного историческо- го анализа и подходов в изучении национализма с применением в данном случае методов француз- ской историографии, близкой к “школе Анналов”. Особенности подобной мето- дологии и доступ к документам в восьми украинских и российских архивах позволили Екельчику проанализировать малоизученные проблемы и сделать довольно не- тривиальные заключения. Один из ключевых тезисов его работы, в частности, гласит, что украин- ские историки были вынуждены лавировать между приверженно- стью национальным ценностям и требованиями лояльности со- ветскому государству. Первое позволило им писать на укра- инском языке, второе требовало “вписывать” собственное видение национальной истории в учения Ukrainian Historians: A Stalinist Campaign Reconsidered // Nationalities Papers. 1999. Vol. 27. No. 4. Pp. 579-604; S. Yekelchyk. Celebrating the Soviet Present: the Zhdanovshchina Campaign in Ukrainian Literature in theArts // Donald J. Raleigh (Ed.). Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power, 1917 – 1953. Pittsburgh, 2001; S. Yekelchyk. Stalinist Patriotism as Imperial Discourse: Reconciling the Ukrainian and Russian “Heroic Past”, 1939 – 1945 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. No. 1. Pp. 51-80. 3 С. Екельчик. Украинская историческая память и советский канон: как определя- лось национальное наследие Украины в сталинскую эпоху // Ab Imperio. 2004. № 2. C. 77-124. 4 В данном случае можно провести параллели с известной теорией Б. Андерсона о “воображаемых сообществах”. 5 В связи с этим можно упомянуть американское издание Пьера Нора: P. Nora. Realms of Memory: Rethinking the French Past. New York, 1996. языках.3 Рецензируемая книга является первой монографией историка. Новаторская работа Екельчика охватывает период, который ранее получал почти одностороннее прочтение. Ее автор пытается описать, как изменялась украин- ская идентичность в контексте эволюции советского государства именно в сталинское время. По словам Екельчика, он стремится к изучению явления “сталинской политики памяти”, параллельно ставя вопрос, возможно ли вос- приятие СССР как империи, и если да, то как рассматривать отношения Украины с Россией: как отношения колонии и метро- полии? (Рр. 5-9). Раскрывая эти проблемы, Екельчик пополняет терминологический аппарат, опи- раясь в своем анализе на концепты “исторического воображения”,4 “мест памяти”, “сообществ па- мяти”.5 В этом можно заметить 426 Рецензии/Reviews о формациях, классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Все это проявилось в своеобразном завуалированном “вспоминании нации”: “классовый анализ” и “этнопатриотический критерий” сосуществовали, а в историогра- фии возобладала “патриотическая парадигма” (Рр. 15-21). Трансформации национальной идентичности, вызванные войной, представляют отдельный сюжет. Советская и германская агрессия против Польши и начало Великой Отечественной войны привели к изменениям в “советской укра- инской исторической памяти”. Сочетание военной и националь- ной риторики вылилось в концепт “великой украинской нации”. Заслуживает внимания анализ того, как украинский патриотизм использовался в качестве идео- логического орудия при наличии уже сложившегося политического словаря имперского типа. При- мечательно то, что в годы войны украинская идентичность как бы расширила свою базу, распростра- нив национальное прочтение на историю Галичины и украини- зировав Львовский университет. В то же время война поставила перед украинскими интеллек- туалами сложную проблему от- ношений с русскими, которые олицетворяли Москву и союзное руководство (Рр. 24-32), проблему особенно актуальную на фоне “обрусения” советского дискурса (“национал-большевизма”, как вслед за Николаем Устряловым и Михаилом Агурским его окрестил Дэвид Бранденбергер).6 В годы войны первыми были учреждены ордена Кутузова, Суворова и На- химова, а орден Хмельницкого по- явился позднее. В такой ситуации проблемы истории Переяславской Рады и деятельности Хмельниц- кого оказались востребованными сами собой. Сами же эти истори- ческие сюжеты использовались для подтверждения лояльности Украины по отношению к России. В частности, анализ сюжетов, связанных с присоединением к УССР Западной Украины, – одна из самых сильных сторон моно- графии. По мнению Екельчика, “украинизируя” Галичину, совет- ские украинские интеллектуалы сделали, казалось бы, немысли- мое: обратились к опыту украин- ского национального движения и по сути реализовали идеи М. Грушевского. Использование недоступных ранее архивных материалов придает анализу дан- ной проблемы особый, почти микроисторический колорит: на- пример, Екельчиком цитируется 6 David Brandenberger. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian Identity, 1931-1956. Harvard, 2002. 427 Ab Imperio, 1/2006 анонимное письмо из Львова московскому историку Б. Греко- ву, в котором высказывалось не- согласие с украинизацией Львова, поскольку это “исконно русская земля”. Интересно то, что эта тенденция не получила развития, в то время как попытки деятелей украинской культуры доказать, что Львов – исконно украинский город, имели успех (Рр. 47-52). Столкнувшись с фактом усиле- ния русского элемента в советской культуре и социуме после 1945 г., украинские историки были вы- нуждены начать “поиск новой па- мяти”. Интересно предположение о том, что украинские интеллек- туалы оказались в промежуточ- ном положении между русскими и, например, бурятскими или осетинскими. С одной стороны, они не могли приступить к осу- ществлению проекта написания монументальной истории Укра- ины, с другой – не могли огра- ничиться однотомной историей. Поэтому украинские авторы были вынуждены лавировать между этими тенденциями при том, что советская цензура периодически находила в их работах элементы национализма. Несмотря на это, украинские историки все же пы- тались создать историю Украины, которая включала бы в себя древ- ний период. Если это можно было сделать с опорой на археологию, то с переосмыслением имперско- го времени возникали проблемы. Еще больше проблем появлялось при изучении формирования украинской нации. В результате в УССР утвердился симбиоз на- учной и партийной элит, который позволял гуманитариям вписы- вать свои выводы в официально принятые формулировки (Рр. 88107 ). В данном случае, осознав, в каких сложных условиях укра- инские историки оберегали свою идентичность, можно понять, по- чему историография УССР была относительно национальной, но вместе с тем и “провинциальной, изолированной, сфокусированной на нескольких темах и концеп- циях”.7 Исследование Екельчика раскрывает именно истоки этой, по определению Грицака, про- винциальности. В главе “Определяя наци- ональное наследие” Екельчик анализирует то, как украинские интеллектуалы интерпретиро- вали, а советские институции использовали наследие классики украинской культуры. Этот син- тез подчас приобретал странные формы: например, украинские интеллектуалы достаточно лег- ко оперировали набором имен украинских классиков, упоминая их параллельно с “товарищем 7 Я. Грицак. Украинская историография: 1991-2001. С. 427. 428 Рецензии/Reviews Сталиным”. С другой стороны, появлялись и трудности, так как образы классиков, объединенные в своеобразный “национальный пантеон”, использовались ранее украинскими националистами. Интересно предположение о связи отношения к классикам с культи- вацией “мест памяти” – нацио- нально и исторически значимых памятников культуры. Екельчик пишет, что “сталинские идеологи были не в состоянии изобрести особую советскую украинскую историческую традицию, которая была бы полностью отделена от украинского наследия, обе- регаемого националистами” (Рр. 108-128).8 Заключительная глава “Им- перия и нация в художествен- ном воображении” посвящена анализу отношений украинской художественной и артистической интеллигенции с официальными советскими институтами культу- ры и власти. Касаясь проблемы отношения цензуры с писателя- ми, историк отмечает, что в ряде случаев украинским авторам было легче публиковаться в Москве, чем в Киеве. Поэтому на Украине сложилась ситуация, при которой произведения на языке оригинала выходили позднее русских пере- водов. Последний превращался в своеобразную лицензию, служа проявлением благонадежности. Сталинская политика вместе с тем привела к тому, что про- шлое в украинской литературе было деформировано: например, Хмельницкий рассматривался не как представитель национальной элиты, а как защитник интересов народных масс и сторонник по- следовательного сближения с Москвой. Это стало результатом искусственного культивирования “нерусских представлений о на- циональном прошлом”, в которых официальная историческая память требовала акцентировать внима- ние на дружбе русского и украин- ского народов при доминировании первого (Рр. 130-152). В данном случае возможна параллель между концепциями Екельчика и другого историка украинской диаспоры Мирослава Шкандрия, который рассматривает историческую про- зу сталинского времени как “санк- ционированные художественные произведения”.9 8 Примечательно то, что метод, предложенный Екельчиком, нашел отклик и в от- ечественных украинских штудиях. См. работу, написанную под непосредственным впечатлением от исследований С. Екельчика: М. В. Кирчанов. Иван Франко в со- ветской Украине: социалистический реализм и украинская историческая память // Славянский мир в социокультурном измерении. Ставрополь, 2005. Вып. 2. С. 163-177. 9 М. Шкандрій. В обіймах імперії. Російська і українська літератури новітньої доби. Київ, 2004. С. 382. Сам Екельчик использовал в своей работе англоязычное издание 429 Ab Imperio, 1/2006 В заключении Сергей Екель- чик возвращается к вопросу об имперской природе сталинского СССР. Пытаясь ответить на него, он предполагает, что сталинизм к концу своего существования вернулся к началам старого “бур- жуазного национализма”, то есть к идее того, что Советский Союз – это не государство нового типа, не новое общество, не диктатура пролетариата, а элементарная со- вокупность наций (Р. 161). В целом книга Екельчика полу- чилась удачной, что, возможно, лишь подтверждает мнение уже упоминавшегося выше Ярослава Грицака, утверждавшего, что Екельчик является, “возможно, самым творческим и восприим- чивым к теории историком”.10 Прочтение работы также за- ставляет вспомнить о том, что ее автор – представитель новейшей волны эмиграции, получивший украинское постсоветское высшее образование и работавший в на- учных центрах Запада. Появление книги свидетель- ствует о действительном “сокра- щении интеллектуального разры- ва”11 между двумя украинскими историографиями – диаспорной и собственно национальной от- ечественной. Монография пред- лагает современное прочтение истории культурных аспектов украино-российских отношений в сталинском СССР. Важное в этом новом прочтении – это внимание к личностному, к повседневности, к деталям, которые почти всегда выпадают из сферы внимания историка. Это превращает на- учный анализ в исследование, в определенном отношении близ- кое по жанру к микроистории. С другой стороны, работа создана с опорой на классические иссле- дования в области украинистики и теории национализма, что не только подчеркивает их статус, но и свидетельствует о преем- ственности в развитии западной историографии. Отмечу, что монография Екельчика заметно раздвигает границы наших представлений об истории Украины сталинской эпохи. Несомненно, она будет интересна отечественным и за- падным историкам-украинистам. Хотелось бы выразить что книги на украинский или русский язык. and Literature and the of Empire to Я. Грицак. Украинская историография: 1991-2001. С. украинской ские и аспекты // Ab Imperio. 2003. № 2. С.

Récupéré en direct depuis OpenAlex et désinversé. Les résumés ne sont pas conservés dans cette base de données : les index inversés représentent 8,6 Go des 9,3 Go de texte de la base, et le serveur dispose de 13 Go libres.