Revealing Schemes: The Politics of Conspiracy in Russia and the Post-Soviet Region by Scott Radnitz

Reviewed by: Revealing Schemes: The Politics of Conspiracy in Russia and the Post-Soviet Region by Scott Radnitz Ясын АБДУЛЛАЕВ (bio) Scott Radnitz, Revealing Schemes: The Politics of Conspiracy in Russia and the Post-Soviet Region (New York: Oxford University Press, 2021). xiii+264 pp. Bibliography. Index. ISBN: 978-0-19757-353-2. В конце 1990-х–начале 2000-х гг. в изучении теорий заговора происходит "постструктуралистский поворот": на смену концепции "параноидального стиля" Р. Хофштадтера,1 маргинализировавшего теории заговора как политическую патологию, приходят новые подходы, ориентированные на репрезентацию конспирологии с позиции вполне конструктивной социальной практики.2 Начавшись в области исследований культуры и политики США, описанный тренд вскоре затронул и работы, касающиеся России и бывших союзных республик. Теориям заговора на постсоветском пространстве был посвящен отдельный выпуск "Russian Review" в 2012 г., а из недавно вышедших монографий по данной теме выделяются труды И. А. Яблокова, Э. Боренштейна и К. А. Ливерса.3 Рецензируемое исследование Скотта Радница "Разоблачая схемы: политика заговора в России и на постсоветском пространстве" также относится к этому направлению, заметно его дополняя и расширяя. Центральной задачей книги является изучение причин, по которым постсоветские режимы распространяют теории заговора, методов поддержания этих спекуляций и того влияния, которое они оказывают на общественное сознание и политический процесс (P. 4). По мнению автора, правящие элиты используют конспирологию в качестве важного риторического инструмента, помогающего им упрочить свое положение в стране и получить преимущество в борьбе за власть. В отличие от других работ аналогичной проблематики, Радниц концентрирует свое внимание не на особенностях и происхождении отдельных теорий заговора, но на их практическом применении в конкретных политических [End Page 329] обстоятельствах. Помимо прочего, он также подробно останавливается на восприятии конспирологических теорий обычными гражданами. Это особенно ценный аспект исследования, позволяющий оценить не только структуру и функции теорий заговора, но и эффективность их применения. Исследование Радница опирается на обширную источниковую базу, включающую опубликованные материалы и результаты социологического исследования. Для анализа правительственного дискурса им было собрано 1,5 тыс. высказываний конспирологического характера из газет, телевизионных передач и информационных агентств в период с 1995 по 2014 гг. Основой выборки стала русскоязычная пресса, в частности такие газеты, как "Коммерсант", "Аргументы и факты", "Советская Россия" и др. Использование инструментария социологии позволило проанализировать реакцию населения на вбрасываемые теории заговора. Автор организовал опрос двух тысяч респондентов и проинтервьюировал 12 фокус-групп на территории Грузии и Казахстана. Список вопросов включал в себя такие темы, как доверие властям, геополитика, оценка конкретных происшествий. В специальном приложении детально разбираются использованные в книге методы поиска данных и составления опросов и интервью (Pp. 189–199). Книга состоит из девяти глав, которые можно объединить в четыре смысловых блока. Первый касается концептуального фрейма исследования (глава 1) и истории формирования конспирологии в Советском Союзе (глава 2). Радниц считает, что динамика конспирологии на постсоветском пространстве зависит от трех обстоятельств: типа местного политического режима, наличия дестабилизирующих факторов и геополитической ориентации государства (Pp. 18–24). В зависимости от конфигурации этих свойств, конспирологическая активность может варьироваться от спорадической до постоянной. Рассуждая о советских корнях современной конспирологии, автор признает роль национальной травмы после поражения в Холодной войне и ресентимента по отношению к Западу в становлении культуры теории заговоров. Однако он считает их второстепенными по отношению к современным политическим обстоятельствам. По его мнению, не гипотетическая коллективная ментальность, а развернувшаяся после 1991 г. ожесточенная борьба за суверенитет новообразованных государств и власть [End Page 330] в национальных республиках стала основной причиной роста конспирологических настроений (Pp. 36–43). Во второй блок можно включить главы 3–6, посвященные разбору конспирологической риторики в постсоветских странах. Начинает Радниц с общей характеристики теорий заговоров из собранной им коллекции, раскрытия их нарративной структуры и функциональной логики (глава 3). Представленная им статистика показывает, что ведущими ретрансляторами конспирологических нарративов являются журналисты, чиновники, партийные деятели и силовики, изображающие в образе врага чаще всего Россию, США и "Запад" (Pp. 46–52). Глава 4 показывает, что темпы распространения теорий заговора в регионе особенно ускорились после череды "цветных революций" 2003–2004 гг., а пиком конспирологической активности стал украинский Евромайдан 2014 г. При описании конспирологии политических элит Российской Федерации в главе 5 Радниц приходит к выводу, что личность Владимира Путина и сущность установленного им режима сами по себе практически никак не сказались на бытовании теорий заговора. "Конспирологизация" общественного поля в путинской России в большей степени связана с чередой внешних и внутренних угроз действующей власти, которая избрала непрерывную пропаганду в конспирологическом духе в качестве риторического оружия. Что касается остального постсоветского мира, то автор уделяет основное внимание Грузии, Украине, Кыргызстану и Беларуси (глава 6). В отличие от России, там применение конспирологии носит спорадический характер, преимущественно обостряясь в периоды внутриэлитных конфликтов и политических кризисов. Интересно, что заимствование конспирологических тропов имеет двусторонний характер: как из России в соседние страны, так и в обратном направлении. Третий тематический блок обсуждает проблему потребления теорий заговора широкой аудиторией (главы 7 и 8). Опросы респондентов в Грузии и Казахстане показали, что, хотя люди и склонны доверять конспирологическим сюжетам, транслирующимся через должностных лиц, на уровень электоральной поддержки это не оказывает большого действия. В результате даже нельзя говорить о коренном изменении общественного мнения, скорее, лишь об усилении позиций уже сложившихся стереотипов. Конспирологические представления рядовых граждан чаще всего довольно циничны. Они оценивают важные [End Page 331] события с позиции геополитического соперничества великих держав и "подрывной деятельности" западных или российских спецслужб. По сравнению с ними меньшей популярностью пользуются "старые" мифы о евреях и тайных обществах. В заключительной главе, служащей самостоятельным разделом книги, Радниц подводит основные итоги своего исследования и помещает их в контекст современной политики. Он приходит к выводу, что интенсификация конспирологической активности сегодня имеет универсальный характер и наряду с Россией и постсоветским пространством схожие тенденции наблюдаются в разных уголках планеты, будь то "эрдогановская" Турция или США эпохи Дональда Трампа. Новаторские выводы автора усложняют многие представления, сложившиеся в историографии, открывая новые горизонты изучения конспирологии в эпоху постсоциализма. Так, перенесение внимания к политической прагматике от национальной предрасположенности к иррациональным мифам позволяет уйти от эссенциализма в поиске истоков инструментализации конспирологии. Анализ механизмов интериоризации теорий заговоров рядовыми гражданами, с одной стороны, ставит под сомнение тезис о первостепенной важности конспирологии для мобилизации масс, а с другой–показывает, что распространение конспирологических нарративов в некоторых постсоветских обществах может приводить как к абсентеизму и недоверию к выборам, так и к росту общественной активности. Радницу также удалось наглядно поставить под сомнение распространенное мнение о большей приверженности авторитарных правительств к конспирологии. Судя по его материалу, в странах с наличием электоральной конкуренции, например, в Грузии и Украине, динамика производства и потребления теорий заговоров выше, чем в авторитарных Беларуси и Казахстане (Pp. 128–129). Несмотря на широту источниковой базы исследования и глубину ее разработки, представляется, что она не вполне адекватно отражает изменение соотношения разных форм медиа с течением времени. В частности, в последние 10–15 лет телевидение и особенно интернет сильно потеснили газеты в информационном поле, но эта динамика не нашла отражения в авторской выборке источников. Недавнее исследование показало особую роль российского государственного медиа "RT" в распространении теории заговоров–но выборка Радница игнорирует этот ключевой информационный [End Page 332] ресурс.4 Другим примером недостающего исследованию релевантного материала может служить армяно-азербайджанское противостояние–в разделе о локальных конфликтах между соседними государствами как источнике взаимных проекций конспирологии и шпиономании. Этот пример мог бы добавить анализу дополнительную глубину в гораздо большей степени, чем, скажем, пример Беларуси. Книга Радница посвящена современности, но, коль скоро вторая ее глава представляет собой экскурс в формирование конспирологического дискурса в СССР, обсуждение дореволюционного периода также могло бы оказаться уместным. Именно тогда в российском публичном дискурсе сформировались основополагающие мифы о еврейском заговоре и западной интриге (особенно британской или германской).5 Кроме того, помимо локализации истоков российской конспирологической традиции в национальной травме и имперской "субалтерности", стоило обратить внимание и на политическую культуру, в рамках которой инструментализация конспирологии правящими слоями произошла еще в начале XIX в.6 Сказанное никак не умаляет значения исследования Радница как новаторской интерпретации развития конспиративного мышления в постсоветский период. Последовавшие после завершения написания книги события, включая массовые протесты в Беларуси в 2020 г. и в Казахстане в начале 2022 г. подтверждают наблюдения автора о том, как политические элиты используют конспирологическую риторику борьбы с "внешними силами" для удержания власти. Это подчеркивает не только научную, но и общественную актуальность рецензируемой книги. [End Page 333] Ясын АБДУЛЛАЕВ Ясын АБДУЛЛАЕВ, докторант, Исторический факультет, Калифорнийский университет в Беркли, Калифорния, США. yasyn_abdullaev@berkeley.edu Yasyn ABDULLAEV, PhD Student, History Department, University of California Berkeley, CA, USA. yasyn_abdullaev@berkeley.edu Footnotes * Рецензия подготовлена при поддержке гранта РНФ № 21-78-10052. 1. Richard Hofstadter. The Paranoid Style in American Politics. New York, 1965. 2. Например, см.: Mark Fenster. Conspiracy Theories: Secrecy and Power in American Culture. 2nd ed. Minneapolis, 2008; Peter Knight. Conspiracy Culture–American Paranoia from the Kennedy Administration to the X-Files. London, 2000. 3. Russian Review. 2012. Vol. 71. No. 4; Ilya Yablokov. Fortress Russia: Conspiracy Theories in Post-Soviet Russia. Cambridge, 2018; Eliot Borenstein. Plots against Russia: Conspiracy and Fantasy after Socialism. Ithaca, 2019; Keith A. Livers. Conspiracy Culture: Post-Soviet Paranoia and the Russian Imagination. Toronto, 2020. 4. Ilya Yablokov and Precious N. Chatterje-Doody. Russia Today and Conspiracy Theories: People, Power, and Politics on RT. New York, 2022. 5. М. В. Хлебников. Теория заговора: опыт социокультурного исследования. Москва, 2012. 6. См.: А. Л. Зорин. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII–первой трети XIX века. Москва, 2001; Т. В. Андреева. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. Санкт-Петербург, 2009. Copyright © 2022 Ab Imperio and Ясын АБДУЛЛАЕВ

Récupéré en direct depuis OpenAlex et désinversé. Les résumés ne sont pas conservés dans cette base de données : les index inversés représentent 8,6 Go des 9,3 Go de texte de la base, et le serveur dispose de 13 Go libres.