1837: Russia's Quiet Revolution by Paul Werth

Reviewed by: 1837: Russia's Quiet Revolution by Paul Werth Михаил БЕЛОУСОВ (bio) Paul Werth, 1837: Russia's Quiet Revolution (Oxford: Oxford University Press, 2021). 213 pp., ill. Index. ISBN: 978-0-19-882635-4. Наверное, споры о том, "что такое история?" и "зачем нужна история?" никогда не закончатся. Ремесло? Наука? Искусство? Рецензируемая монография Пола Верта олицетворяет последнюю версию. Уже во введении автор указывает, что "хороший рассказ (story)–это то, что, несмотря на все концептуальные и методологические инновации, остается в сердце истории" (P. 4). Его рассказ выстраивается вокруг тезиса о том, что в 1837 г. в России произошла "тихая", или, иначе говоря, незаметная революция. В самых разнообразных аспектах жизни страны–государственном управлении, внешней политике, культуре и даже повседневности–произошли качественные изменения. Этот тезис определил структуру монографии: она представляет собой десять тематически не связанных напрямую очерков, объединенных не только общей идеей, но и определенной логикой их расположения. С точки зрения традиционных представлений о содержании исторического произведения Верт попытался сочетать несочетаемое. Как отметил Александр Мартин в своей рецензии на эту книгу, речь идет о крайне "необычном подходе, но он работает", и автору в целом удалось показать, как события в разных сферах жизни сделали 1837 г. вехой в российской истории.1 Другой рецензент, Патрик О'Мира, высказал некоторые сомнения по этому поводу: "… хоть у каждого отдельного скетча и есть свои достоинства, все вместе они не могут создать доказательную основу для авторского тезиса".2 Нам же представляется, что обсуждаемую монографию не стоит рассматривать в сугубо научных категориях доказуемости и доказанности. Ключевым является не центральный тезис, а способ построения и организации нарратива. В конечном счете автор поставил перед собой очень непростую цель: в едином концептуализированном повествовании связать и смерть А. С. Пушкина на дуэли, и появление железных дорог, и пожар в Зимнем дворце. Гибели поэта посвящен первый очерк. Автор методично [End Page 291] рассказывает историю, хорошо знакомую российскому читателю со школьных времен: Пушкин получил оскорбившее его звание камер-юнкера, а потом письмо, сообщившее об избрании его в орден рогоносцев, был ранен в правую часть живота; умирая, он ни в чем не упрекал жену. Пробегая эти страницы, читатель невольно ощущает себя на экскурсии по известному музею–мемориальной квартире на Мойке, 12. Одновременно возникают вопросы: "Где же обещанная автором революция в 1837 г.?", "что рубежного и переломного скрывается за этими описаниями?". Затем следует рассказ об отпевании, погребении, всеобщем национальном трауре. Этот вполне традиционный нарратив обретает новое звучание, поскольку историк добавляет ему мотив "народности". Повсеместный траур стал формой реализации и "отражением сдвига в дискурсивных основах русской культуры" (P. 23). Смерть поэта продемонстрировала жизнеспособность новой, национальной идеи. Национальная идея оказывается в центре и второго очерка, посвященного созданию оперы М. Глинки "Жизнь за царя". Нам он представляется наиболее интересным во всей книге. Автор показывает, что первая попытка создания русской патриотической оперы с антипольским оттенком, предпринятая в 1815 г. Катерино Кавосом, провалилась. Российское общество должно было пережить поляризацию, вызванную польским восстанием 1830–1831 гг.,3 чтобы атрибутирование поляков как злодеев в музыкальном произведении было воспринято как форма проявления "русскости". На примере оперы Верт умело демонстрирует ситуацию двойной антиномии, когда антагонизм в польском вопросе наложился на противоречие между итальянскими и русскими традициями в технике пения. Обращаясь к анализу знаменитого хора "Славься" (P. 36), он показывает взаимосвязанность элементов уваровской триады: на авансцене оказывается народ, и его предназначение–не смерть, а "жизнь за царя" (P. 37). Логика повествования готовит читателя, наблюдающего встречу "народности" и "самодержавия" на сцене, к появлению "православия". Именно этому, точнее, первой серьезной попытке отрицания политической гегемонии православия, посвящен третий сюжет книги–о творчестве П. Я. Чаадаева. Верт пишет, что его философическое письмо "ускорило появление грандиозных дебатов" между западниками [End Page 292] и славянофилами (P. 43), а главное, характеризует последних как представителей "консервативной утопической мысли" (P. 53). Это, конечно, значительное упрощение и схематизация интеллектуального климата 1830-х гг. Тем не менее, объединение С. С. Уварова (как представителя правительства) и славянофилов (как оппонентов идей Чаадаева) в единый вектор общественной мысли позволяет автору подчеркнуть драматизм и эпохальность момента оформления самобытной национальной идеи. От политической сферы Верт обращается к проблеме имперской повседневности на примере путешествия великого князя Александра Николаевича (будущего императора Александра II). В четвертом очерке представлены типичные для этой проблематики сюжеты: дороги и мосты, школы и больницы–одним словом, автор приглашает читателя занять место в коляске цесаревича, обозревающего реалии России 1837 г. В этой главе явственно проявляется влияние концепции Р. Уортмана: Верт пишет об укреплении "династического сценария" (P. 80), о том, что путешествие помогло будущему монарху и народу открыть себя друг другу. Эту же роль играла и региональная пресса, которой посвящена пятая глава. Главной функцией губернских и уездных газет в книге называется осмысление имперского пространства и формирование провинциальных идентичностей. Шестой раздел посвящен реформе графа П. Д. Киселева. Методично объясняя читателю, кто такие государственные крестьяне, автор интерпретирует реформу как важнейший шаг в сторону отмены крепостного права. Ярко написанная глава, не обходящая стороной и проблему насаждения картофеля, к сожалению, не учитывает современные исследования этого сюжета.4 Седьмая глава обсуждает проблему проникновения России в Среднюю Азию. Среди прочих разделов монографии своей обстоятельностью выделяется восьмой, посвященный униатству. Девятая же глава, рассказывающая о создании первой железной дороги, воспроизводит архетипический сюжет российской истории: западный инженер предложил проект, министры были против, однако проект был реализован и предопределил всю дальнейшую траекторию движения страны, ведь именно железнодорожные пути соединили разрозненные лоскуты территории империи в единое национальное полотно. [End Page 293] Заключительным, десятым сюжетом стала одна из главных катастроф николаевской России–пожар Зимнего дворца. В этом разделе мы также обнаруживаем стремление к театрализации истории. Сгоревший и немедленно отстроенный дворец символизирует смену декораций. Навсегда в прошлое уходит резиденция Екатерины II, остается, но в измененном виде, галерея героев войны 1812 г. Таким образом, создаются новые подмостки, на которых развернутся следующие акты исторической драмы: покушение на Александра II, созыв первого парламента, а затем (добавим от себя) и захват дворца во время большевистского восстания. Название главы ("Северный Феникс") как нельзя лучше отражает авторскую концепцию: в "тихой" революции сгорела старая Россия и тут же мгновенно возродилась из пламени, но уже другой–современной и готовой к вызовам времени. Подводя итог, отметим, что сама по себе идея о том, что "1830-е гг. стали периодом динамизма, инноваций" и оказали существенное влияние на дальнейшее развитие страны, совсем не нова. Похожий тезис можно обнаружить в работах Л. В. Выскочкова и других современных историков.5 Главное достижение Верта заключается в том, что ему удалось отойти от этатистской парадигмы изложения истории. Конечно, бессмысленно отрицать роль Николая I и правительства в реализации реформ, в проникновении в Среднюю Азию, да и опера М. Глинки была поставлена совсем не в частном театре. Тем не менее выбранный историком способ репрезентации прошлого через отдельные законченные сюжеты, разворачивающиеся в собственной логике, позволяет абстрагироваться от государства как демиурга истории и главного действующего лица, связывающего воедино отдельные события и процессы. В результате удается создать более разносторонний образ России 1830-х гг. Можно было бы выбрать другие десять сюжетов, позволяющих датировать "тихую революцию", например, 1839 годом, но общая картина оказалась бы похожей. Автор достигает этого эффекта, прибегая к частым упрощениям и злоупотребляя литературными приемами, но именно это отношение к истории как искусству помогает ему удерживать читателя в напряжении до последней страницы. Несомненно, Полу Верту удалось рассказать довольно качественную story. [End Page 294] Михаил БЕЛОУСОВ Михаил БЕЛОУСОВ, к.и.н., доцент, Институт истории, Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия. m.s.belousov@gmail.com Mikhail BELOUSOV, Candidate of Sciences in History, Institute of History, St. Petersburg State University, St. Petersburg, Russia. m.s.belousov@gmail.com Footnotes * Рецензия подготовлена при поддержке гранта РНФ No 19-18-00073-П. 1. Alexander M. Martin. 1837: Russia's Quiet Revolution, by Paul W. Werth // Canadian-American Slavic Studies. 2021. Vol. 55. No. 3–4. Pp. 426–428. 2. Patrick O'Meara. 1837: Russia's Quiet Revolution. By Paul W. Werth. Oxford: Oxford University Press, 2021 // Journal of European Studies. 2021. Vol. 51. No. 3–4. P. 380. 3. М. С. Белоусов, А. С. Белоусов. Ода А. С. Пушкина "Клеветникам России" в контексте французской прессы // Русская литература. 2021. № 4. С. 89–103. 4. Т. В. Андреева. На дальних подступах к Великой реформе: крестьянский вопрос в России в царствование Николая I: исследование и документы. Санкт-Петербург, 2019. 5. Л. В. Выскочков. Николай I и его эпоха. Очерки истории России второй четверти XIX века. Москва, 2018. Copyright © 2022 Ab Imperio and Михаил БЕЛОУСОВ

Fetched live from OpenAlex and de-inverted. Abstracts are not stored in this database: the inverted indexes are 8.6 GB of the frame’s 9.3 GB of text, and the host has 13 GB free.